Неточные совпадения
Накушавшись чаю, он
уселся перед столом, велел подать себе свечу, вынул из кармана афишу, поднес ее к свече и стал читать, прищуря немного правый глаз.
Илья Петрович
уселся и рылся в каких-то бумагах.
Перед ним стоял тот самый мужик, который только что толкнул Раскольникова, взбираясь по лестнице.
Отъехав с версту, я
уселся попокойнее и с упорным вниманием стал смотреть на ближайший предмет
перед глазами — заднюю часть пристяжной, которая бежала с моей стороны.
Фенечка вскочила со стула, на котором она
уселась со своим ребенком, и,
передав его на руки девушки, которая тотчас же вынесла его вон из комнаты, торопливо поправила свою косынку.
Иван Федорович, зная все это, заблаговременно запасся двумя вязками бубликов и колбасою и, спросивши рюмку водки, в которой не бывает недостатка ни в одном постоялом дворе, начал свой ужин,
усевшись на лавке
перед дубовым столом, неподвижно вкопанным в глиняный пол.
Как только она вошла, глаза всех мужчин, бывших в зале, обратились на нее и долго не отрывались от ее белого с черными глянцевито-блестящими глазами лица и выступавшей под халатом высокой груди. Даже жандарм, мимо которого она проходила, не спуская глаз, смотрел на нее, пока она проходила и
усаживалась, и потом, когда она
уселась, как будто сознавая себя виновным, поспешно отвернулся и, встряхнувшись, уперся глазами в окно прямо
перед собой.
С давнего времени это был первый случай, когда Лопухов не знал, что ему делать. Нудить жалко, испортишь все веселое свиданье неловким концом. Он осторожно встал, пошел по комнате, не попадется ли книга. Книга попалась — «Chronique de L'Oeil de Boeuf» — вещь,
перед которою «Фоблаз» вял; он
уселся на диван в другом конце комнаты, стал читать и через четверть часа сам заснул от скуки.
— Идите, проститесь с женой, — сказал доктор,
усаживаясь к столу и ставя
перед собой бутылку. — Все кончено.
Никита Федорыч с Морковниковым едва отыскали порожний столик, — общая зала была полным-полнехонька. За всеми столами ужинали молодые купчики и приказчики. Особенно армян много было. Сладострастные сыны Арарата
уселись поближе к помосту, где пели и танцевали смазливые дщери остзейцев. За одним столиком сидели сибиряки,
перед ними стояло с полдюжины порожних белоголовых бутылок, а на других столах более виднелись скромные бутылки с пивом местного завода Барбатенки. Очищенная всюду стояла.
Толпа расступилась
перед ним, и он,
усевшись середь церкви на полу, принялся грызть подсолнухи и кидать скорлупами в народ.
Пошли в келарню игумен, братия, служебницы, работные трудники и гости. Войдя в трапезу, все разом положили уставные поклоны
перед иконами и сели по местам. Патапа Максимыча игумен посадил на почетное место, рядом с собой. Между соборными старцами
уселись Стуколов и Дюков. За особым столом с бельцами и трудниками сели работники Патапа Максимыча.
— Мудрости Господни! — молвил в раздумье Патап Максимыч. Проговорив это, вдруг увидел он, что лесник Артемий, присев на корточки
перед тепленкой и вынув уголек, положил его в носогрейку [Трубка, большею частью корневая, выложенная внутри жестью, на коротеньком деревянном чубучке.] и закурил свой тютюн. За ним Захар, потом другие, и вот все лесники, кроме Онуфрия да Петряя,
усевшись вкруг огонька, задымили трубки.
Вскоре пришел Алексей. В праздничном наряде таким молодцом он смотрел, что хоть сейчас картину писать с него.
Усевшись на стуле у окна, близ хозяина, глаз не сводил он с него и с Ивана Григорьича. Помня приказ Фленушки, только разок взглянул он на Настю, а после того не смотрел и в ту сторону, где сидела она. Следом за Алексеем в горницу Волк вошел, в платье Патапа Максимыча. Помолясь по уставу
перед иконами, поклонившись всем на обе стороны, пошел он к Аксинье Захаровне.
После обычных входных поклонов
перед иконами, после установленных дедовскими преданьями приветствий и взаимных пожеланий
уселись.
Константин неуклюже высвободил из-под себя ноги, растянулся на земле и подпер голову кулаками, потом поднялся и опять сел. Все теперь отлично понимали, что это был влюбленный и счастливый человек, счастливый до тоски; его улыбка, глаза и каждое движение выражали томительное счастье. Он не находил себе места и не знал, какую принять позу и что делать, чтобы не изнемогать от изобилия приятных мыслей. Излив
перед чужими людьми свою душу, он наконец
уселся покойно и, глядя на огонь, задумался.
Мы
уселись друг против друга посреди комнаты за огромным его письменным столом, и он мне
передал на просмотр уже готовое и переписанное набело письмо его к Версилову.
— Ну, — говорил Арапов,
усевшись дома
перед Персиянцевым и Соловейчиком, — теперь за новую работу, ребята.
Таким образом, мои путешественники, приехав в Вильгельмсгее,
уселись на садовой площадке
перед главным дворцом.
Егор Егорыч, ожидая возвращения своего камердинера, был как на иголках; он то
усаживался плотно на своем кресле, то вскакивал и подбегал к окну, из которого можно было видеть, когда подъедет Антип Ильич. Прошло таким образом около часу. Но вот входная дверь нумера скрипнула. Понятно, что это прибыл Антип Ильич; но он еще довольно долго снимал с себя шубу, обтирал свои намерзшие бакенбарды и сморкался. Егора Егорыча даже подергивало от нетерпения. Наконец камердинер предстал
перед ним.
Пары стали устанавливаться в кадриль, и пока музыканты
усаживались на свои места, в углу залы между двумя очень уж пожилыми чиновниками, бывшими за несколько минут
перед тем в кружке около Марфина, начался вполголоса разговор, который считаю нужным
передать.
Однажды после обеда Вихров
уселся перед камином, а Мари зачем-то вышла в задние комнаты.
Все, наконец,
уселись перед диванным столом.
Все пошли в нее. Добров очень нежничал с Александром Ивановичем. Он даже поддерживал его под руку, когда тот всходил на крыльцо. Все
уселись в передний угол
перед столом. Прибежавшая откуда-то впопыхах старуха хозяйка сейчас же стала ставить на стол водку, пироги, орехи, изюм… Александр Иванович начал сейчас же пить свои четверть-рюмочки, но Вихров и Живин отказались.
Марья Дмитриевна очень встревожилась, когда ей доложили о приезде Варвары Павловны Лаврецкой; она даже не знала, принять ли ее: она боялась оскорбить Федора Иваныча. Наконец любопытство превозмогло. «Что ж, — подумала она, — ведь она тоже родная, — и,
усевшись в креслах, сказала лакею: — Проси!» Прошло несколько мгновений; дверь отворилась; Варвара Павловна быстро, чуть слышными шагами приблизилась к Марье Дмитриевне и, не давая ей встать с кресел, почти склонила
перед ней колени.
— Как вам кажется эта фантазия угощать произведениями своей домашней кухни? — спрашивает меня княжна, когда мы
уселись с ней рядом в кадрили. Очевидно, что она намекает на выставку талантов, производившуюся
перед открытием танцев.
— Твои вчерашние слова, милая Клодина, ужасно обеспокоили меня, — начала княгиня Зинаида, когда подруга удобно
уселась в кресле. — Я продумала о них всю ночь… У тебя есть, верно,
передать мне что-нибудь очень важное?
— Мерзавец! — проговорил ему вслед довольно громко Калинович и вскоре выехал со двора. Развалясь и положа нога на ногу,
уселся он в своей маленькой каретке и быстро понесся по Невскому. В Морской экипаж остановился
перед главным входом одного из великолепных домов.
Я не понял, но спросить было некогда. Наташа вышла к князю с светлым лицом. Он все еще стоял со шляпой в руках. Она весело
перед ним извинилась, взяла у него шляпу, сама придвинула ему стул, и мы втроем
уселись кругом ее столика.
— Чтò
передавали этому старику! — ворчал Ванюша: — всё мало! Попрошайка старый. Всё необстоятельный народ, — проговорил он, увертываясь в пальто и
усаживаясь на передке.
Джемма засмеялась, ударила брата по руке, воскликнула, что он «всегда такое придумает!» Однако тотчас пошла в свою комнату и, вернувшись оттуда с небольшой книжкой в руке,
уселась за столом
перед лампой, оглянулась, подняла палец — «молчать, дескать!» — чисто итальянский жест — и принялась читать.
Ашанин
передал письмо и
уселся, разглядывая губернатора-адмирала, про которого еще на пароходе слышал, как о человеке, суровые меры которого против анамитов и жесткие репрессалии во время войны, вроде сжигания целых деревень, были одной из причин вспыхнувшего восстания.
Так как время было послеобеденное, то Ашанину предложили выпить рюмку хереса. Все трое прошли из просторной капитанской каюты на балкон и
уселись там. На балконе было не так жарко: довольно ровный ветер, дувший с моря, веял прохладой.
Перед глазами расстилался рейд, и видны были входившие с моря суда и джонки.
Он шел так несколько минут и вдруг остановился.
Перед ним поднималась в чаще огромная клетка из тонкой проволоки, точно колпаком покрывшая дерево. На ветвях и перекладинах сидели и тихо дремали птицы, казавшиеся какими-то серыми комками. Когда Матвей подошел поближе, большой коршун поднял голову, сверкнул глазами и лениво расправил крылья. Потом опять
уселся и втянул голову между плеч.
Мы перешли в кабинет Балалайкина, и хотя он умолял нас прежде всего просмотреть приобретенную им в Париже коллекцию фотографических картинок, но мы переломили себя и отложили это благонамеренное занятие до более благоприятного времени.
Усевшись кругом стола, покуривая удивительнейшие"non plus ultra"[Высшего качества.] и имея
перед собой рюмки с душистым ликером des iles [С островов.], мы были совершенно готовы к восприятию исповеди вольнонаемного редактора газеты «Краса Демидрона».
Помещик расплатился и ушел. Передонов
уселся перед зеркалом.
Иван Сергеевич
уселся в кресло. Генерал несколько раз молча прошелся по комнате и остановился
перед своим приятелем.
Позвали к барину брить.
Уселся Петр Александрович
перед зеркалом. Намылил ему Пахомыч подбородок, стал править бритву, да и взгляни в окно — а окно-то кабинета на двор выходило — а по двору-то Аннушка идет, пышная такая, важная и ключами помахивает.
— Думать надо, — сказал Садо,
усаживаясь на корточки
перед Хаджи-Муратом. — Женщина с крыши видела, как ты ехал, — сказал он, — и рассказала мужу, а теперь весь аул знает. Сейчас прибегала к жене соседка, сказывала, что старики собрались у мечети и хотят остановить тебя.
То же самое продолжалось и
перед Конверсационсгаузом, за столиком, около которого они
уселись все четверо, с тою только разницей, что при суетливом шуме толпы, при громе и треске музыки молчание Литвинова казалось более понятным.
Перед ним, как на ладони, раскинулся неприятельский лагерь, лежавший от него на ружейный выстрел прусских часовых. Суворов на ветвистом дереве чувствовал себя, как дома. Он
уселся на одном из самых надежных его суков, вынул свою записную книжку и принялся что-то чертить и писать в ней.
Иван Яковлевич для приличия надел сверх рубашки фрак и,
усевшись перед столом, насыпал соль, приготовил две головки луку, взял в руки нож и, сделавши значительную мину, принялся резать хлеб. Разрезавши хлеб на две половины, он поглядел в середину и, к удивлению своему, увидел что-то белевшееся. Иван Яковлевич ковырнул осторожно ножом и пощупал пальцем. «Плотное! — сказал он сам про себя. — Что бы это такое было?»
— Подойди сюда! — поманил он Дуню,
усаживаясь на круглом табурете
перед пианино.
Красивые сытые птицы, встряхивая белоснежными крыльями, одна за другой вылетали из голубятни, в ряд
усаживались на коньке крыши и, освещенные солнцем, воркуя, красовались
перед мальчиками.
— Ты сядешь рядом со мной, — сказал он, — поэтому сядь на то место, которое будет от меня слева, — сказав это, он немедленно удалился, и в скором времени, когда большинство
уселось, я занял кресло
перед столом, имея по правую руку Дюрока, а по левую — высокую, тощую, как жердь, даму лет сорока с лицом рыжего худого мужчины и такими длинными ногтями мизинцев, что, я думаю, она могла смело обходиться без вилки.
Перед самым обедом, переменив белье и переодевшись, он
уселся в кресле, позвал дядю и, в присутствии всего семейства, стал читать ему новую проповедь.
Философ
уселся вместе с другими в обширный кружок на вольном воздухе
перед порогом кухни. Скоро баба в красном очипке высунулась из дверей, держа в обеих руках горячий горшок с галушками, и поставила его посреди готовившихся ужинать. Каждый вынул из кармана своего деревянную ложку, иные, за неимением, деревянную спичку. Как только уста стали двигаться немного медленнее и волчий голод всего этого собрания немного утишился, многие начали разговаривать. Разговор, натурально, должен был обратиться к умершей.
— Нешто! — равнодушно отвечали гуртовщики, снова
усаживаясь на корточки
перед костром.
— Мне очень, однако же, нравятся вот эти господа, — начал он,
усаживаясь перед камином.
Долинский взял саквояж в одну руку и подал Даше другую. Они вышли вместе, а Анна Михайловна пошла за ними. У барьера ее не пустили, и она остановилась против вагона, в который вошли Долинский с Дорой.
Усевшись, они выглянули в окно. Анна Михайловна стояла прямо
перед окном в двух шагах. Их разделял барьер и узенький проход. В глазах Анны Михайловны еще дрожали слезы, но она была покойнее, как часто успокаиваются люди в самую последнюю минуту разлуки.
По окончании послеобеденных классов, после получасового беганья в приемной зале, в котором я только по принуждению принимал иногда участие, когда все должны были
усесться, каждый за своим столиком у кровати, и твердить урок к завтрашнему дню, я также садился, клал
перед собою книгу и, посреди громкого бормотанья твердимых вслух уроков, переносился моим воображением все туда же, в обетованный край, в сельский дом на берегу Бугуруслана.